Category: природа

Category was added automatically. Read all entries about "природа".

котик

Всю ночь горят во мне снега Килиманджаро!

Оригинал взят у vazart в 1 апреля.Светлые проявления прошлого


Шторы задёрнуть, чтобы всю ночь до утра
На негативах угадывать: ху из ху?
Смотреть, как в ванночке соль серебра
Реагирует на всякую чепуху...

Collapse )
котик

Часовой - девушка?

    Утащил у брата эту фотографию. Серия мне знакома - про операцию "Бенедикт" (приключения британского авиакрыла в составе авиации Северного флота) немало написано, в том числе и мной, но этот снимок вижу впервые. Очень похоже, что часовой, который вызвал такой интерес у английских асов, девушка. Кто-нибудь что-то знает?
Оригинал взят у maxim_korzhov в С любовью к Северу и Мурманску
На просторах инета наткнулся на фото британских летчиков, болтающих с русским солдатиком-часовым. Датировано осенью 1941, один из ародромов под Мурманском. Не так много подобных фото того периода, поэтому решил подтянуть к себе. Интересно поразглядывать :))
Вам нет?

котик

Природный ас


     Он был природный ас, как говорят в таких случаях - от Бога. Об этом свидетельствуют цифры: 25 побед личных и 14 в группе. Это менее чем за год боев. И какой год! Начальный, самый сложный и для наших летчиков год войны, когда враг имел превосходство в воздухе и каждый вылет означал тяжелейшее противоборство с опытными, вышколенными асами люфтваффе. Конечно, это в значительной степени было время горьких потерь. Но одновременно - и время побед, которые вопреки всем обстоятельствам добывали такие воины, как Борис Сафонов.

     Честно признаюсь, не слишком мне верится в то, что немецкие пилоты между собой отмечали появление Сафонова в воздухе - мол, надо быть осмотрительней. Скорее всего, это миф, возникший на волне успеха. Однако миф мифом, но ведь и успех был!Collapse )
котик

Если я и есть государство...

     Подсмотрел у Лены Штурневой пост о публикации Игоря Панасенко в "Крещатике". Хорошая подборка получилась. Особенно понравилось вот это:
Мания величия

                                                      Куда ты, дурак, ... уйдёшь...
                                                                           Николай Колычев


Здесь алмазные строки легко превращают в уголь,
и не Гоголь приводит в движенье умы, а Гуголь,
и в ретвитах с Фейсбука так благостно мёртвым душам,
а в реале – десятка живых не собрать на пушкинг.
Знак таланта – умение ботать легко по фене,
срифмовавший «любовь» и «морковь» – креативный гений,
из-за плинтуса вырос на волос – уже вершина...
Золотую Орду не измеришь ничьим аршином.
Collapse )
котик

Герой! Хоть и овечья задница

ишервуд
"...Мы подъехали на машине к командному пункту крыла и взобрались на скалу, на которой он находился.
В помещении командного пункта сидел подполковник Ишервуд, красивый человек небольшого роста, с тяжелой, начинающей седеть головой и умным лицом. Рядом с ним сидел капитан - офицер Интеллидженс сервис, неплохо говоривший по-русски и производивший впечатление, совершенно обратное тому, какое производил подполковник. Подполковник был, несомненно, солдат, в то время как капитан был, несомненно, разведчик. Чего он, впрочем, и не скрывал..."
   Константин Симонов о человеке, который на снимке - командире 151-го авиакрыла британских ВВС с орденом Ленина в руках. Подробности - в очередной серии "Крылатых союзников", которую сегодня опубликовала "Вечёрка".
ваенга-с граммофоном
котик

Не наш Луостари, не наши асы


     Еще одна уникальная пленка из Инета - "Дойче вохеншау" июля 1942-го года. Насколько я понял, съемка, в основном, велась в Луостари, на немецком аэродроме, который фашисты активно использовали в борьбе за Мурманск. После войны там базировался 769 истребительный полк 122-й истребительной авиадивизии СФ, где на заре пилотской юности служил Юрий Гагарин.
     Хроника не приятная (слишком много врагов и их крестов; именно эти люди сожгли Мурманск в 42-м), но очень интересная. Рудольф Мюллер - собственной персоной, в момент вручения ему рыцарского креста. Самый результативный фашистский ас, что воевал у нас на Кольском Севере. Считался специалистом по "Харрикейнам". Побед у этого поганца было много, но позже, в апреле 43-го, наши его сбили. До сих пор идут споры, кто из наших летчиков это сделал, хотя записали его на счет Николая Бокия. Если не ошибаюсь, Мюллер сгинул в плену...
котик

В тундре


***
В тундре я наплавался на лодке,
сжег в избе последнюю свечу.
В тундре я соскучился по водке,
я ее, родимую, хочу.

В городе, где очень много шума,
это удовольствие люблю.
Выпью – полюблю любую думу,
может, президента полюблю.

Знаю-знаю, ваша жизнь иная,
ваша жизнь по маслицу течет.
А меня качает твердь земная,
в неземную даль меня влечет.

А иссякнет доброе лекарство
Поспешу опять –
где валуны,
посмотрю на наше государство
с ягельных высот, со стороны.

Родине моей многострадальной
кланяюсь, как первому ручью.
Там опять зажгу, в избушке дальней
Не последнюю свою свечу.

О Владимире Сорокажердьеве – авторе этого стихотворения, то и дело судачат в Мурманске, кто он больше – поэт или краевед… Да поэт, конечно, поэт! Краеведов таких - в достатке. А вот поэтов - поди поищи!
- Знаешь, а меня ведь «Современник» печатал три года подряд, - заметил он мне как-то горестно о публикациях 2004-2006 годов в журнале "Наш современник", - а я и не знал…
Я его даже не понял вначале:
- Ну и что, Васильич? Сейчас-то узнал!
- Узнал… - вздохнул он грустно и руками развел: - Понимаешь… Знал бы раньше, по-другому бы к себе относился, как к поэту.
Да, это бывает редко – когда поэт пишет лучшие свои стихи не в начале творческого пути, не в юности, а в зрелые годы. Для Сорокажердьева время расцвета наступило в 90-е, когда ему было около пятидесяти, а он написал целый ряд замечательных вещей – «Мышь», «В тундре я наплавался на лодке…», и некоторые другие, что сгодятся для любой серьезной поэтической антологии. Есть у него такое стихотворение: «Я юркнул в Юркино…» - о времени, когда довелось работать сторожем на дачах новых русских в этом пригородном мурманском поселке. Примерно на эту пору и приходится подлинный взлет Сорокажердьева – стихи, что вошли в сборник «Сорок стихотворений», без сомнения, лучшую книгу поэта. Помнится, Николай Колычев тогда не без некоторой доброй зависти заметил: «Представляешь, Сорокажердьев юркнул в Юркино, а вернулся оттуда большим поэтом…» Возможно, кого-то насторожит эпитет «большой» - мол, не слишком ли щедр Колычев. Об этом можно спорить, не соглашаться со столь высокой оценкой – ради Бога. Как бы ни было, Владимир Васильевич привез тогда из деревни в Мурманск несколько текстов небывалой мощи и обаяния, в корне изменивших представление о нем как о поэте.

Его «В тундре…» стихотворение по-своему показательное. Автор – вроде бы отчетливый лесовик, много тропок и дорог по тундре исходивший, выдает себя здесь, как безусловного горожанина. Его лирический герой, за спиной которого ясно различим сам поэт, - дитя цивилизации, теплой квартиры и прочих небезрадостных городских удовольствий.
Стихотворение получилось вроде шутливое, совсем не серьезное. Но оно, как все настоящие стихи, приоткрывает нечто потаенное – и в поэте, и в самой нашей жизни, в чем он и сам-то порой не спешит признаваться.

В тундре я наплавался на лодке.
Сжег в избе последнюю свечу.
Я, друзья, соскучился по водке,
я ее, любимую, хочу.

Интересно, что ситуация, которая явлена нам в стихотворении – ситуация ожидания чуда. Именно таковым представляется лирическому герою обычная водка. Эка невидаль, скажите? Ага, посидите с месяцок в тундре, посмотрю я на вас.
Так вот, утомленный тундрой герой искренне тоскует по водочке, по ней, родимой. И пусть в городе «очень много шума», именно там «ловит» он «это удовольствие», туда к ней возвращается. Понятное дело, тут не только о водке речь.
Город, в данном случае, вместилище худшего, что есть в нашей нынешней жизни. И спасение от этого «худшего», опять таки, печально знаменитый русский напиток: «Выпью – полюблю любую думу, может, президента полюблю…» Интересно, что сквозь светлую иронию, которой пронизан весь этот текст, нет-нет, да и проглядывает горечь и жуть неприятия новых российских реалий. Особенно остро это ощутимо в концовке, где автор, глотнув городской жизни с водочкой и шумом пополам, он возвращается в тундру. И вдруг становится совершенно, пугающе серьезным:

Родине моей многострадальной
кланяюсь, как первому ручью.
Там опять зажгу,
в избушке дальней,
не последнюю свою свечу...

Вот эта "последняя свеча", которую мы встречаем и в первой строфе, здесь приобретает несколько иное звучание. Образ, рожденный с ее помощью, становится объемнее и шире. Поэт говорит уже не о последней свече в своей жизни в тундре, а о последней («не последней»!) свече в жизни вообще.