Дмитрий Коржов (dmitry_korzhov) wrote,
Дмитрий Коржов
dmitry_korzhov

Categories:

Чтобы помнили


Замечательному историку, создателю Кольского краеведения, русскому солдату, нашему Учителю Ивану Федоровичу Ушакову сегодня исполнилось бы 100 лет. Я, как многие жители нашего Севера, был его студентом, писал о нем (и в газете, и не только), не скажу, что мы дружили, но хорошо общались последние годы его жизни. Один круг, одна сфера интересов.
Есть люди, которые остаются с нами, живут и после смерти. Так и с Иваном Федоровичем произошло. Он жив не только в моей памяти, но и в моих "Мурманцах", в "Городе между морем и небом", заключительной части трилогии. Действие там происходит в 1962-м году, главный герой - студент мурманского пединститута. А лекции у него читает профессор Кушаков. Это не документ (потому и фамилия другая!), конечно, но - миф, очень близкий к реальности. Почитайте.

Чтобы помнили

Отрывок из романа "Город между морем и небом"

- Документы юридического характера – завещания и другие – с точки зрения литературы, зачастую, малоинтересны. Их писали устоявшимися, известными формулами. В общем, в нашем сегодняшнем понимании, сплошные штампы – какая уж там литература, с ее страстями и пиршеством русского Слова… Однако случались и исключения.

Человек в черном костюме, плотно облегающем его угловатую, ломаную фигуру, не просто стоял у кафедры, но – тяжело опирался на нее, словно не было у него опоры надежнее. Лицо – не красивое, грубо, без удачи, слеплено было из кусков разной формы, от чего выглядело по-крестьянски просто и мощно. Непослушные, начинающие седеть волосы зачесаны свободно («без газонов и проборов», как говаривал когда-то Сашин отец) - назад. Иногда человек отрывался от кафедры – не переставая говорить, и не выпуская из рук длинной трости из черного металла, степенно, чуть вразвалочку, прохаживался по аудитории. Говорил он подобающе облику - медленно, тягуче, слова будто сквозь мясорубку прокручивал:

- К примеру, пишет купец завещание или, точнее, духовную грамоту, как тогда называли. Обычный, ничем не примечательный купец – обычное завещание. И все, вроде бы, как обычно – привычные формулы, одна на другую нанизанные. Последовательный раздел собственности. Всем сестрам раздал по серьгам – все сватьям-бабам-бабарихам. Этому столько-то, а этому, пусть он и седьмая вода на киселе, столько-то. И – ничего больше. Пустота. Человека за этими формулами, с его страстями и страданиями, с его ликом живым – не видать. Совсем.


Он говорил медленно, с натугой, но – уверенно и мощно. Фразы получались как рубленные бруски тяжелого металла – ни прибавить, ни убавить. Он отрубил - «пустота», «совсем», каждый раз смолкая на несколько мгновений, и – все замирали, весь курс – и бессовестные прогульщики и первые ученики. Ждали продолжения. Ждали его слова.

Саша помнил, как он впервые увидел историка Ивана Федоровича Кушакова – тот тогда показался ему похожим на знатного римлянина эпохи солдатских императоров, какого-нибудь Суллу, - столько в нем жило простоты и силы. Да он и был солдат. Только русский. Три ряда орденских планок на том самом, хорошо знакомым всем студентам учительского института, черном пиджаке подтверждали это без лишних слов.

Кушаков никогда о войне не говорил. Но Горевой помнил, как он как-то обмолвился, что не любит кино про войну. «Почему? Да потому что – не правда. Почти всегда. Даже в мелочах. Вот сидит герой с автоматом, и – строчит и строчит из него, строчит и строчит… Но так ведь не бывает. Никаких патронов бы не хватило. Боевой эпизод – любой! - ведь почти всегда короткий. И все, что с нами на фронте происходило в конкретный день и час, было очень коротко. Как вдох и выдох…» «Как это?» - спросили они тогда. «А так! – ответил он просто, с горькой виноватой улыбкой: - Как секундная стрелка. Жив-мертв, жив-мертв, жив-мертв…»

- Но в самой концовочке, вдруг, - снова принялся рубить фразы на «вдох-выдох» Иван Федорович, теперь – чуть быстрее и яростней, чем обычно: - нежданно-негаданно – прорыв. Да какой! Словно воздуха глоток живого. Читаем в заключительной фразе, среди всей этой арифметики убогонькой на тему «кому-чего», последнюю просьбу завещателя. «И чтоб свеща обо мне в ночи не погасла». Вот оно как! О чем это вообще, как вы думаете?

- Может быть, чтоб молились за него, свечки ставили? – робко предположила вертлявая и беспокойная Леночка Белкина.

- Да, вы правы, и это тоже, конечно… - согласился, но лишь отчасти, лектор: - То, о чем вы сказали, – план конкретный, но есть и другой план, общий, другой уровень – уровень обобщений. Вы его, в принципе, уже уловили, обозначили. Остается только назвать.


Все молчали.

- Если свеча горит, значит, не забыли про тебя, помнят… - мрачно заметил с «камчатки» обычно молчаливый и нелюдимый Прокопий Заборщиков. Некоторые отличники с передних парт даже оглядываться на него принялись – так это было неожиданно.

Однако вера, церковь были для Прокопия – Саша это знал - не сухой и выморочной теорией, областью бесконечных споров материалистов с идеалистами, но - частью жизни. Дед Прокопыча, как окрестили парня однокурсники, был священником в далекой Варзуге. Не раз, и не два видел Саша, как крестится Прокопий на дом в двух шагах от института, на Ленина, напротив десятой школы. Спросил – почему. Тот ответил: «Тут когда-то церковь была. Я знаю. Первая в Мурманске…»

- Абсолютно точно! – обрадовано откликнулся Кушаков и тут же подтвердил высказанную догадку, развернул ее в полновесный ответ на собственный вопрос: - Человек ведь, в данном случае, памяти о себе просит. Ни много, ни мало. Да как просит – не напрямую, не в лоб, но как поэт, образно, пронзительно и ярко. Пожалуй, такую фразу любой человек, будь он трижды толстокож и не склонен слезы лить по пустякам, а – запомнит. Потому как за ней – живое чувство, живой человек. С собственным «лица не общим выраженьем».

Кушаков улыбнулся – коротко, но очень светло, суровое лицо будто лучик какой озарил – особый, пущенный из прошлого. Профессор улыбнулся так, словно фраза эта из глубины веков касалась его лично, была связана с чем-то дорогим и безусловно важным в его жизни или жизни его предков. Он сорвался с места, переваливаясь с трости на ногу, пустился в странствие по кабинету. Словно бы успокаивал себя, смирял. Итог подвел почти спокойно, привычным тяжелым голосом – на одной ноте, медленно и мощно:

- Вот ведь какая вещь необычная. Трудно представимая, небывалая. Поэзия здесь, да и, наверное, почти всегда – помощница великая. Главное-то все-таки в нашей жизни - и сегодняшней и посмертной – не то, что, кому и сколько. А – чтобы помнили…

Дмитрий КОРЖОВ.

Tags: "Мурманцы", Иван Федорович Ушаков, Кольский Север, Мурманск, русская проза, юбилей
Subscribe

  • Это же Колычев!

    Отрывок из новой повести. Любопытная, по-моему, вещица получилась. Фантастическая! Про путешествия во времени. "...Город звал. Город звал и…

  • Мурманский текст

    Что составляет сегодня мурманский текст. На мой взгляд, примерно так он выглядит: Борис Блинов. Мой город Мурманская сага Последний бич Николай…

  • "Все считали его генералом, а он приехал сюда как вор..."

    Не то, чтобы очень, но советую посмотреть фильм Якова Базеляна «О чем не узнают трибуны». Три новеллы о спорте по прозе Юрия…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments