Дмитрий Коржов (dmitry_korzhov) wrote,
Дмитрий Коржов
dmitry_korzhov

Categories:

Вагоны весны


     Публикую сегодня главку "Запсиб (из журналистского блокнота)" из книги "Избранное" Сергея Дрофенко. Стихи, в общем, по большей части слабенькие, и впрямь, из того самого "блокнота". Такая стихотворная подёнщина, не более того. Хотя и не без отдельных проблесков - поэт и в качестве газетчика всё равно остаётся поэтом.
     Дрофенко в начале 60-х работал в многотиражке "Металлургстрой" в Новокузнецке, на строительстве Западно-Сибирского металлургического комбината. Газета, кстати, была ого-го-го. Редактор - Гарий Немченко, выпускник МГУ, в сотрудниках поэты и журналисты Владимир Глотов, Сергей Дрофенко, Владимир Леонович. Последний, к слову, определил то время так: "редакция – университетская, посёлок строителей – 50 тысяч молодых и весёлых. Остров Свободы..."
    Да, стихи - как правило, на чистом ремесле сработаны, вполне себе газетные. Как сам Дрофенко обмолвился, они - о "трудном пафосе лопаты". Они ценны, на мой взгляд, не поэзией, но - настроением, интонацией, за которой - эпоха. Общий подъём, желание создавать, делать. Свежесть ощущений, легкость, молодость. Такая весна нескончаемая, как в стихотворении "Вагоны весны". При этом - искренняя вера в успех - как бы трудно ни было. Стремление - в высь, к небу, а не ниже пояса, как сейчас. И - уверенность, что мир прекрасен, страна, в которой живем, - лучшая, дело, которое делаем, - нужное, необходимое - так же, как хлеб и вода.
Ещё - состояние братства. Дружества светлого. Любви. Бескорыстно, ничего не требующей в ответ.
Вот всплывают из мрака
поселка огни.
Разве мы оставались
в несчастье одни?
Разве кто-нибудь вспомнит
из прошлого час,
когда друг оступался
и не было нас?
Приходила беда,
и на помощь он звал.
И тотчас на шоссе
тормозил самосвал.
На обочине не было
поднятых рук.
Просто он тормозил.
- Что печалишься, друг?
     Вот какое настроение. То самое, что, похоже, совершенно утрачено в современной России.
Впрочем, что я говорю попусту. Попробуйте почитать самого Дрофенко.
ЗАПСИБ
Стихи из журналистского блокнота
1962

НА ВОСТОК!
Полстраны на колесах.
Пряча детский восторг,
сотни юных, курносых
держат путь на Восток.

Им так хочется старше
быть лихих своих лет.
Комсомольские марши
громыхают им вслед.

На Восток! На Востоке
ждет их множество дел.
На Востоке истоки
наших общих судеб.


Едут юные пары.
До свиданья, родня!
Трудный пафос лопаты
встал на очередь дня.

На Восток! За Саяны.
На Восток! За Байкал.
Жаркой сварки сиянье
ввысь взметнул Абакан.

Мчится юная поросль
за Алтай и в Читу.
Едут вместе и порознь,
настигают мечту.

И, спеша дни и ночи,
от утра до утра
сталь на стыках грохочет,
в окна плещут ветра!

В ДОРОГЕ
В запас из армии уволены,
не сняв погон саперных к сроку,
вчерашние спешили воины
в Сибирь далекую, на стройку.

В руке окурок тощий комкая,
скорей от скуки ― не по долгу ―
с парнями радио московское
я слушал часто и подолгу.

Мы ежедневно аккуратно,
успев уже умерить голод,
включали строгие куранты,
басили: ― С добрым утром, город!

И заводилы батальонные
вели истории со смехом.
И мчались елки, убеленные
рассыпчатым январским снегом.

Я ехал жизнь наладить заново
не потому, что был бездомен.
Однажды взор застлало зарево
клокочущих сибирских домен.

Мы их еще поможем выстроить
там, где бурьян лишь мог стелиться.
Должны, обязаны мы выстоять,
не сомневайся в нас, столица!

Придут к нам беды ― сладим с бедами.
За друга вступимся стеною.
Шел поезд наш полями белыми,
Иртыш оставив за спиною.

И жизнь текла легко и весело
без сутолоки, без мороки...
И каждый день с утра до вечера
Москву мы слушали в дороге...

ДРУЖБА
Мы не так уж боялись
                       жары и клеща,
когда ветки летели,
                           по лицам хлеща,
когда пыль скрежетала
                               на наших зубах
и ложилась на вороты
                                        наших рубах.
Мы не так уж страшились
                                      буранов и стуж,
когда снег осыпался
                                               на головы с туч,
когда тонко звенели
                                      в ночи провода.
когда дерзость вела нас,
                                              а с ней правота.
Вещи старых строителей
                                                           просит музей.
Пусть мир знает о подвигах
                                                                 наших друзей.
Ну, а мы-то ведь знали их
                                                                 лучше других,
потому что
                                                      прославили их.
Вот всплывают из мрака
                            поселка огни.
Разве мы оставались
                                   в несчастье одни?
Разве кто-нибудь вспомнит
                             из прошлого час,
когда друг оступался
                                              и не было нас?
Приходила беда,
                                   и на помощь он звал.
И тотчас на шоссе
                                 тормозил самосвал.
На обочине не было
                              поднятых рук.
Просто он тормозил.
                                           - Что печалишься, друг?

ПУТЕУКЛАДЧИК
Я знаю, как ведется путь,
как стынет пот в кристаллах соли,
как ватник может весить пуд
и как вздуваются мозоли.

Путеукладчик ― это дом,
с упрямым, зримым постоянством
перемещаемый в пространстве
расчетом,
дерзостью,
трудом.

Суров его простой уют.
Бывает, что парням грустится,
когда весной вдруг запоют
молчавшие всю зиму птицы.

И день одно, и год одно.
Всегда торжественно и строго
ложится сталь на полотно -
и в глушь вторгается дорога.

И пусть зимой мороз дерёт
и ветер рвет верхушки сосен -
ребята движутся вперёд
путеукладчиками весен!

ГИТАРА
 
                            Ю Л.
Новостройка.
Засалены робы.
Гул столовых.
Весна.
Солнце жжет.
Рвётся грунт.
Принимаются розы.
Жизнь торопится.
Время не ждет.
Но ведь можно когда-нибудь в доме,
чуть замедлив столетия бег,
разобраться самим в нашей доле,
отделить свое счастье от бед.
Я неловко его отделяю.
Не умею быть мудрым в судьбе.
Но себя-то я не обеляю,
ничего не прощаю себе.
Я тебе благодарен за то, что
ты живешь, молодой и земной,
и за то, что несет тебе почта
все, что в жизни утеряно мной.
На руках твоих блещет гитара,
и струне отвечает струна.
Заграничная песня «Гитана».
Неприступных красавиц страна.
Переполнены странным блаженством,
при участии скромном моем
мы о сердце таинственном женском,
о загаданной встрече поем.
Навсегда я запомню все это.
И во сне встанут из темноты
март,
Сибирь,
половодье рассвета,
стройность зданий,
что выстроил ты.
Все испытано.
Холод и голод.
Ты сидишь, говоришь о своем.
А за окнами ― юноша-город.
Мы о нем еще песни споем.
Просто спешные здесь не годятся.
Просто речь протоколов слаба.
Слишком многим здесь люди гордятся.
Надо
         верные
                                           выбрать слова...

НОЧЬ НА ТОМИ
Г. Немченко
Я помню ночь в апреле на Томи.
Чтобы ее вернуть, я много дал бы.
Был ледоход, и размывало дамбы.
Просили мы прораба: - Не томи!

Просили мы скорей открыть проран.
Бульдозерист готов был сделать это.
И крикам нашим отвечало эхо.
И строго на часы смотрел прораб.

А ночь была ― невиданная ночь!
Светился месяц, как татарский нож.
И в небе, молчаливы и малы,
горели отдаленные миры.

У берегов шел медленнее лед.
Крошась, шурша, он плыл неодолимо.
И слушала прибрежная долина
реку и диких уток перелет.

Все было необычным по весне:
костры и набуханье первых почек,
и сварщиков на дамбе ровный почерк,
и краны, что застыли в полусне.

Но вот бульдозер режет первый слой,
а в паводок достаточно и первого.
и слышен хриплый рев потока пенного,
И мы глядим на труд нелегкий свой.

Какая ночь стояла на Томи!
Мне говорил мой друг: - Не утони,
- когда в реку входили, а потом
ловили рыбу ветхим черпаком.

Нам ноги лютым холодом свело.
Сидели мы, глотая резкий воздух.
Светлело небо в белых, грузных звездах,
пока к пяти часам не рассвело...

ВАГОНЫ ВЕСНЫ
Вокзалы.
                         Почерневшие плафоны.
Таблицы расписаний на щитах.
И пролетают мокрые платформы
и стрелочницы с ветром на щеках.

На полке словно в детстве на качелях
качаюсь я, смотря из-под руки,
как Русь моя, мужавшая в кочевьях,
без отдыха кочует по Руси.

Прорабы едут,
плотники и токари
- подвижники добра и чистоты.
Я в их кругу пронизываюсь токами
действительно высокой частоты.

Вот девочка в малиновом халатике.
Вот парень в гимнастерке без погон,
Вкус к перемене мест у нас в характере.
Страна в миниатюре - наш вагон.

Спешат в нем люди с Волги,
                                                   Дона,
                                                                       Припяти.
И думают о завтрашней земле.
Я тоже жить хочу как ими принято.
Я принятым хочу быть в их семье.

А за окном земля в ручьях и пахотах.
И неба кромка чистая видна.
И по Руси идет великий паводок.
И поезд мчится.
                           И весна,
                                               весна...


***
Мысли мне омойте, грозовые ливни!
Радуга, встань надо мной дугой!
Чертополох колючий, ты ко мне не липни.
Выхожу в дорогу с юной душой.
Зовут меня крутые прибрежные обрывы,
зыбкие бревна шатких переправ,
под которыми ходят ленивые рыбы -
плавучие слитки литого серебра.
Надо мной ночами смыкают кроны,
шумные кроны, кроны-цари,
кроны-короны -
акации и клены
и шумят призывно,
властно,
до зари.
А птицы!
А птицы!
Захлебнулись в крике.
Так разноголосо, неистово поют.
Выхожу в дорогу, и крестьянки кринки
с молоком студеным щедро мне дают.
Тщетно вы даете!
Разве столько выльется?
Я уже отвык от кринок с молоком.
Улыбайтесь, люди! Скоро солнце выбьется
и повиснет яблоком в мире молодом.
Слаб я добротою, нежностью, доверьем.
Нежностью, доверьем, слабостью ― силён.
Буду зеленеть я, подражать деревьям.
Хлеб мой будет сладок.
Будет пот солён.
Так иду в дорогу.
И руками машут
акации и клены молодому мне.
Яростное море пляшущих ромашек
разливается по земле…

***
Не любому дано счастье поиска,
дружба верных парней и девчат.
Пусть колеса сибирского поезда,
как сердца молодые, стучат.

В нашем будущем нет неизвестности.
Надо лишь оглядеться вокруг.
Согревает холодные местности
теплота человеческих рук.

Наши будни работой заполнятся.
Десять лет проживем мы за год.
Но зато нам, как юность, запомнится
к жизни вызванный нами завод.

Быль сменяют со временем вымыслы.
Новый шаг сделать в жизни пора.
Оставляем мы гнезда, где выросли.
Добрый день, Майкова гора!..

БЕРЕЗА
Расчистку стройплощадки вели бульдозеристы.
Все с земли сбривали стальные ножи:
весенний снег подталый,
пористый,
зернистый,
холмик неприметный сусличьей норы.
А на стройплощадке береза выросла.
Превратилась в деревце за пару лет.
В том, что я рассказываю, никакого вымысла
ничего особого нет.
Те бульдозеристы ― черти в своем деле.
Машины шли по гравию, по осколкам льда.
И радовались парни солнцу, как дети.
И чубы из-под шапок - светлее льна.
Все они срезали, а березу не трогали.
Их гремящий поезд грунт в пыль перетирал.
Ветры пробегали своими тропами.
Каждый ветви деревца в пути перебирал.
Раздавались крики:
- Что же это делается?
- Может, вы оглохли?
- Березу долой! -
Но никто не слышал ни слова о деревце.
Смену отработали и ―домой.
Чего тут разговаривать?
Разговоры долги.
Срезали б под корень.
А какой в том расчет?
Встанут здесь домны -
поместятся и домны,
В Сибири места много.
Пускай растет...

ТЕПЛЯК
Затерянный в зимних полях,
где первая свая забита,
стоит деревянный тепляк,
рабочих приют и защита.

Погреться заходит сюда
строителей шумная смена,
и судит порой без суда,
и шутит греховно и смело.

Садится на лавки она.
Веселие не затихает.
Краснеет в аду сатана.
И уши Господь затыкает.

Я вижу, к простенку прижат:
как сосен могучих коренья,
усталые руки лежат,
уснув на широких коленях.

О дружбы живительный дух!
Компания ваша легка мне,
волшебники вольтовых дуг,
кудесники леса и камня!

В бараках у ваших печей
меня вы учили все вместе
достоинству зрелых речей,
упорству, работе и чести.

Три года с тех пор протекло,
но снится мне сон и поныне
про молодость и про тепло
в заснеженной белой пустыне.

БАЯНЫ
На строительстве сто баянов.
Как ударят баяны в лад!
На строительстве сто буянов,
сто да сто музыкальных лап.
Уезжали они.
Махали
жены,
матери им вослед.
Не стихами, а их мехами,
край сибирский наш, ты воспет!
Вечерами,
ах, вечерами парни,
в вальсах хмелея в дым,
под рыданья мехов стирали
об асфальт башмаки до дыр.
Никакой здесь тебе рутины.
Закоснелости никакой.
и про ландыши здесь крутили,
и про выбравших непокой.
Приходил я с работы поздно,
грязь с подошв своих отрывал,
невзыскательно ел и постно
и баянам дверь открывал.
И они в ночи голосили
про дороги и про моря.
И прислушивалась Россия,
как гуляет стройка моя...

ДЕВЧАТА
Там, где «МАЗы», там, где краны,
где мартены встанут в ряд,
по площадке ходят крали,
и глаза у них горят.
И платочки ― будто чайки -
на ветру крылами бьют.
Ленинградки, горьковчанки
землю заступами бьют.
Подойду я: ― Здравствуй, Эмма!
Скажет: ― Здравствуй! ― тишина,
- Тяжела работа эта?
Скажет Эмма: ― Тяжела...
Бригадир тут крикнет: - Девки!
Дуй к кассиру! Не робей!-
И приносят они деньги.
Каждой денег ― сто рублей.
Это много или мало?
Может, мало. Может, нет.
А ещё подбросит мама.
Дочке надо в двадцать лет.
После смены будет доча
выбирать товары, ОРС!
Дай ей туфли, ОРС! И ― точка!
Экспорт-импорт. Самый форс.
Вечерами школа, танцы.
Бальный, праздничный режим.
Ну, а нам-то? Что мы ―старцы?
Ходим. Головы кружим.
И лирическая тема
нас пускает в оборот.
И чудной строитель Эмма
меня за руку берет.
Сердце бьется. Сердце тает.
Ночь лежит черней чернил.
«Ах, кавалеров мне хватает...»
Верно автор сочинил!
Спит завод. Машины. Домны.
Дремлет девочка в плаще.
И щека ее удобно на моем лежит плече...

СВАДЬБА
Тюльпанов первых яркие бутончики
в руках невесты дюжего бетонщика,
неповторимость загсовских речей.
Уже бумага гербовая пишется,
а за окном легко и сильно дышится
и дребезжит по камешкам ручей.

А впереди до вечера оставленный
широкий стол, закусками уставленный.
Ребята, приглашенные вчера.
И наши песни русские, исконные,
и «горько», и под утро «Подмосковные
                                                           вечера».

Апрель в лицо заглянет юной Катеньке,
а за окном все будут падать капельки,
обнимутся невеста и жених.
И птицы будут петь под старой крышею,
их свадьбу в тишине от глаза скрывшею.
И я не потревожу ласки их...

ТАНЦЫ В КЛУБЕ «КОМСОМОЛЕЦ»
Когда однажды затоскую
о том, что волосы белы, -
я вспомню юность заводскую,
ее труды,
ее балы.
И как в дагерротипе старом,
навеки врезанном в гранит,
увижу я ― кружатся пары,
на хорах музыка гремит.
О жар танцоров вдохновенных!
Спортзал, встревоженный людьми!
Огонь в глазах.
И робость в венах.
И ожидание любви.
Я вспомню, как в углу спортзала
красноречивая слеза
в платок монтажницы сползала
и исчезала без следа.
И не было острот здесь тощих.
Не в силах с вихрем совладать -
плясал с бетонщиком бетонщик,
с солдатом «вкалывал» солдат.

СТАРЫЙ КРАН
Стареет кран.
Суставами хрустит
Другой,
                   новее,
больше поднимает.
И старый кран все это понимает
и потому по-своему грустит.
Еще старик грохочет на путях.
Вокруг него бетон и леса груды.
Но не под силу грузы. Эти грузы
для молодых, выносливых ―
пустяк.
Когда ложится сумрак на завод
и по небу луна гуляет статная,
порой он вспоминает время старое
среди невнятных вздохов и зевот.
Тогда он напрягается, дыша
тоской своей негаданной отсталости,
и долго от обиды и от старости
бунтует его смутная душа.


ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ
                                                   В. Леоновичу
Мы сдали с ним одни зачеты.
Одни обеты принимали,
когда за брюки и зачесы
крутые меры применяли.
Шагнул Володя вдаль с порога,
бежал от сытости домашней,
от незлобивого порока
и добродетели бумажной.
Ему вдогонку письма слали.
Его, казалось, больно били:
«Ровесники в чести и славе!»
«Сокурсники в тепле и силе!»
А я ему свое «спасибо».
Вот так живем и поживаем.
Среди бетонных ферм Запсиба
рабочим руки пожимаем.
Не потому, что это модно,
и не затем, что это лестно,
а потому, что это ― мощно,
и лишь затем, что это ― честно.
Мы в праздник поздравляем Вовку
без нежностей, как можно суше,
и пьем с ним дружескую водку
за наши ветреные души.
И держим путь дорогой буден,
иной удачи не желая.
А ветер бьет в окно, как в бубен,
и вьюга стонет, как живая...

С БОРТА САМОЛЕТА
Рождалось солнце.
Свет густел.
В росистом глянце чернозема
вдруг под крылом простерлась степь -
солончаки, скирды, озера.
«Ил» шел стремительно к земле.
В ушах пронзительно звенело.
И степь открылась на заре,
необозримая, как небо.
Машину вел лихой батыр
казахского Аэрофлота...
А некогда в степи Батый
коней готовил для полета.
В тумане брезжили костры.
Гремел кусок распятой кожи.
Дымились жирные котлы,
и мчались бешеные кони.
А ныне?..
«Степь не та,
                                 не та!» ―
твердил мне по соседству парень.
И взор застлала чернота
натруженных целинных пашен.
Людей не видно с высоты.
Это из прошлого знакомо...
Но, человек, повсюду ты,
твои приметы и законы.
Ты эти земли пробудил,
и вспомнят в будущем потомки,
как ты колодцы пробурил,
воздвиг дороги и поселки.
И обнял взор леса, моря,
края, где предки наши жили,
- все то, что -
Родина моя,
ее распахнутые шири!

ОСЕНЬ
Над полями, над стойбищем сосен
видит летчик в крылатой стреле,
что сухая, раздольная осень,
как пожар, разлилась по земле.

В ярком буйстве лесов негасимых
краше всех, как в часы торжества,
полыхает под ветром осинник,
и, как искры, взлетает листва.

Да, бывает лишь осенью это,
когда листья усеют порог,
когда катится гулкое эхо
по просторам осенних дорог.

Ясен день и высок, как светлица,
и студен, как в чащобе родник,
и по-новому светятся лица
незнакомых людей и родных.

ИЗ БЛОКНОТА
В телогрейку ватную
облачись, судьба!
Должность это важная -
сам себе судья.

Истово прощается
верная жена.
Многое прощается,
а вина жива.

Чья вина? Не ведаю.
Поживи одна!
Полюбуйся Вегою
ночью из окна.

Многому быть поняту.
Сладко ль так двоим?
Я девчонку помню ту,
с именем твоим.

Не с брезгливой миною.
Минула пора?
Не себя я милую -
на плечах гора!

Грязь к подошвам – тоннами.
Не содрать ножу.
По Сибири топаю,
сапоги ношу.

Март сверкает стеклами.
Солнце бьет вразлет.
Под ветрами теплыми
лопается лед.

Может, стал я стариться?
На кого пенять?
Что со мною станется -
не могу понять.

Радости не строгие.
Несколько седин.
Так живу на стройке я,
сам собой судим...

КОСТРЫ
Кузнецкий Алатау.
Подъемники.
Копры.
Луна там золотая.
Ночами жгут костры.
А кто их разводит, чье сердце горит -
руками разводит, так говорит:
- Что ты все записываешь? Не пачку
банкнот -
за пазуху запихиваешь ручку, блокнот?
Что в нас такого? Вон целина освоена... ―
Говорит толково по-своему.
Смотрит испытующе, не дрогнут черты. -
Там бы жизнь ту еще повидал ты. ―
Ну и леший! Розыгрыш дает.
Звать его Лешей. Сидит. Поёт:
«Течет речка по песочку,
бережочки моет.
А молодой инженер
начальника молит.
Ой, начальник, мой начальничек, отпусти до дому.
Надоело жить в тоске-печали
парню молодому. ..»
Сам он с Пресни. Заканчивал МЭИ.
- Будешь в Москве - вспрысни «за други
мои».
Чтобы не забыли этой поры. -
А по Сибири ― костры, костры...
Эпоха молодая. Крупные черты.
Кузнецкий Алатау. Снега чисты...
Tags: Сергей Дрофенко, журналистика, стихи
Subscribe

  • Проверка на подвиг

    Дыхание фронта, конечно, очень ощутимо в ранних стихах Орлова, собственно, они большей частью и написаны непосредственно на передовой, в танке…

  • "Надежды научить вас писать нет..."

    Астафьев: - Мы сюда приехали не для того, чтобы научить вас писать, надежды такой вообще нет, мы приехали помочь каким-то советом, и дело автора,…

  • Самоотверженно искренне

    Одному рецензенту Он говорил мне: "Пишите о судьбах России! Писать о себе в наше время и пошло, и глупо!" А я свою руку рукой…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments