August 22nd, 2021

котик

Проверка на подвиг

Нет, ну я знал, конечно, Сергея Орлова, со школьной скамьи знал. Но знать, не значит прочитать. Поэтом надо начитаться вдосталь, в размах (иногда - до приторности, чтоб затошнило), врасти в него, почувствовать своим. И здесь хрестоматии и антологии всяческие, поверьте, - помощники никудышные, напротив, даже помешать могут, потому как ориентируют на вершины мастерства, а не на корпус стихотворений, который подчас иной, и при этом не менее интересный, чем лучшие стихи того или иного автора.

Вот и с Орловым - примерно та же история. Стоило вчитаться всерьез и изумился насколько он объемнее, шире, глубже того, что прежде доводилось читать. Да, "Его зарыли в шар земной...", конечно. Но нельзя всё к военной теме сводить, нельзя категорически. Что поразило в первую очередь? Миропонимание, особое чувствование всего, что вокруг, и себя в этом окружении. Лирический герой Орлова принадлежит не только родному Белозерью, России, Земле, но - всему миру, Вселенной, каждой ее травинке и планете. Это ведь и в самом известном его стихотворении звучит. А написано-то оно в 44-м, на фронте, когда поэту было 23, и все для него только начиналось, и как для человека, и как для творца.

Даже в бытовухе откровенной, будничной у него Вселенная (неслучайно это одно из любимых, часто употребляемых Орловым в стихах, слов) поет, как в его стихотворении "Щи":

Поэзия опубликована,

Вся начинается, как вызов.

Сталь синяя секиры кованой

И плаха, струганная снизу...

Река в кастрюле медной взорвана,

Топочет пенными кругами,

Шипит плиты планета черная

И брызжет синими цветами.

О георгины кухни газовой,

Железные цветы горелок!

Дивные стихи, в которых у него и "кочан капусты - это сгусток поэзии". У него и солдаты в одной из стихотворений военной поры спят не абы как, не в хате или квартире, не на опушке леса, а, как былинные богатыри, - "посреди земли".

В лучших стихах Орлова вся палитра жизни заключена - от низкого до высокого: от мытья полов до фресок Дионисия. У него "и каравай раскрыт, как Библия". Хотя, скажу я вам, и мытье полов у Орлова - разве низкое?

Здесь чистоту творят, а не полы здесь моют.

Ладони горячи, и рук полет широк.

И лифчики трещат. Здесь дело не простое,

Здесь каждый бы из нас за две минуты взмок.

А им хотя бы что! Они как будто рады,

Лукавы их глаза, и плеч изгиб ленив...

Я тоже мыл полу в казарме по наряду,

Но не был я весел, тем более - красив.

"Здесь чистоту творят, а не полы здесь моют". О как! Здесь и любование, и восхищение, и недостижимость чистоты и святости действа, которое творят обычные женщины, поломойки, похожие при всем "глаз лукавстве" (чувственности сколько в замечании осторожном о том, как "плеч изгиб ленив") на небожительниц.

В целом, образ женщины в стихах Орлова пленителен, порой завораживает. Даже не любовная лирика, а то, как он рассказывает о женщинах. Они у него разные, но неизменно красивые. Причем не тупо, не кукольно, а каждая по-своему, неожиданно.

А стюардесса какая у него случилась, что-то лишь в концовке самолетного стихотворения, где главный герой "улетает не прощаясь, не отметив рюмкой взлет", читателю является, залюбуешься:

Люк захлопнут, трап откатят,

Щелкунут пряжками ремни,

Гром накатит и подхватит

За стеклом земли огни

И пройдет, на шпильках острых,

Длиннонога, не стуча,

Всем улыбчива по ГОСТУ,

Стюардесса у плеча.

А вот эта - с Большого Гнездниковского?

На Большом Гнездиковском,
В доме десять ли, восемь ли,
Что напротив аптеки,
Красным камнем одет,
Проживает красивая,
Рыжеволосая,
Одинокая женщина
Двадцати восьми лет.

У нее есть друзья.
И звонки телефонные
Вопрошают квартиру
О ней допоздна.
У нее есть поклонники,
Честно влюбленные,
Но всерьез не считается
С ними она.

Такое вот воплощение в одном человеке едва ли не всех прекрасно одиноких женщин Москвы. Вот все есть, но так все... Случайно.

Ах, как много их —
В туфельках дробных, начищенных
С банным ветром
Выносит метро поутру
На Тверском, на Арбате,
На Пресне!.. И сыщешь ли
Ту, что тоже спешит
На студеном ветру?..

А женщина, которая смеялась, "как будто яблоки роняла". Одна из вершин поэзии Сергея Орлова, на мой взгляд. Гимн женщине, хоть и без патетики абсолютно лишено пафоса и громких слов, очень простое:

Смеялась женщина, смеялась,
Как будто яблоки роняла,
Как будто тень и свет сменялись,
И людям все казалось мало.

Ей ветер обнажал колени,
Она подол рукою била
И хохотала в упоенье
Так, как она всегда любила.

И все вокруг переменилось,
Все стало праздничней и ярче,
Все сдвинулось, переместилось
И стало вдруг свежей и жарче.

А было лишь — такая малость:
Катилось, звоном озаряло,—
Смеялась женщина, смеялась,
Как будто яблоки роняла.

Образ женщины - да. Но есть ведь еще и любовная лирика. Когда не отстраненно о некой, в разной степени далекой женщине, но - о любимой, абсолютно близкой и родной. Но она, как мне кажется, несколько уступает тем стихах, о которых мы только что говорили. Странно, но они у него не о любви нынешней, но о прошедшей, минувшей, как в "Стихах о первой любви", где герой встречает женщину, которую любил когда-то, уже чужую.

Сергей Орлов - поэт природный. Не от книг поэт, - от земли, от неба, даром Божьим. Это с первых стихов очевидно. Повторюсь, ведь и хрестоматийное "Его зарыли в шар земной" - тоже из раннего.

У него и в не самых лучших стихах порой, подчас совсем нежданно, как в совершенно проходном, заурядном "Опять пойдут хлестать метели...", так полыхнет поэзия, что ахнешь: "тулуп на ямщике, как пламя, горит один среди зимы". "Идут машины, словно громы, сошедшие с крутых небес"... А "угли на снегу с утра - как снегирей багровых стая" и так далее, и так далее - этот ряд можно длить и длить.

Вера в Бога, православие, как и у многих людей советского, целиком бозбожного, воспитания, поэты - исключение, проявляется у Орлова через культуру - родная Вологодчина с ее древними храмами и монастырями, с ее Дионисием - тому в помощь. Одни названия уже об этом говорят - "Церковь Кирики Улиты", "Дионисий", а строчки отдельны и подавно: "Матерь - новогородская София" - это ведь о храме, древнейшей, 12 века, сказано. Но позже, когда поэт вступает в пору зрелости (и человеческой, и поэтической), и прямо, причем свехсмело по тем временам:

Стучит старательно Иуда,

Летит сребреник на стол.

Ах, если бы случилось чудо

И все-таки Христос пришел.

Дальше, в концовке, советский поэт, конечно, высоту разговора снижает, опускает с высот на землю, но, мне думается, могучая, надмирная суть от этого не слишком меняется:

Пришел не так, как приходили

Все возвращенные с креста,

А в здравой памяти и силе

Ко всем, в ком совесть не чиста.

Корявенько, конечно, почти кощунственно звучит. Ну что значит "все возвращенные с креста"? Кто еще-то кроме Христа? Побатальонно, что ли, воскрешали и воскресали? Но тут уж ничего не попишешь, последствие советского воспитания.

Но чаще все-таки через культуру он к Богу приходит и через край родной - Белозерье, Вологодчину... Вот вам - программное, в режиме истины непреложной, закона:

Умели деды строить грады

И веси на Руси святой.

Стоят они, очей отрада,

Красой равняясь с простотой.

На наших северных широтах -

Видать для света и тепла, -

Как солнышки ручной работы

Горят над ними купола.

За Вологдой в дали таежной,

В конце проселка на пути,

Зайдешь под свод, и невозможно

Глаза от света отвести.

Последнее - о фресках Дионисия, прямиком из Ферапонтовского монастыря. Дионисий орловский - тот еще деятель, вполне земной "веселый грешник". Но поэт-то, хоть и с шуткой-прибауткой, но о вещах абсолютно серьезных: он указывает на то, что в росписи своей гениальной древний художник изобразил ставший для него родным вологодский "бедный край". Но не край там у него, нет, - рай. И - любовь к этому краю - раю, в которой и поэт не устает признаваться, не упускает случая и на этот раз:

Рай с соснами коматыми.

В бору заречном он,

С брусниками, с опятами, -

Я в этот рай влюблен.

Вообще, малая родина (а с нею и большая, ведь малая - часть ее) в стихах Орлова неизменно прекрасна. При этом она и на расстоянии - на фронте ли, в далеком каком далеке, неизменно рядом с поэтом, незримо поддерживает его, охраняет от горя и бед, согревает в самую лихую хмарь-непогоду, дарит тепло и любовь. И поэт отвечает взаимностью.

Как он сам однажды заметил, подчеркивая степень преданности родной земле: "А мне, пожалуй, ничего не надо, Лишь строй берез серебряных в снегу...". Вот так предельно. Куда уж больше.

При всем при том надо помнить - особенно тем, кто впервые выбрался за рамки хрестоматий, что Орлов - поэт очень неровный, школы стихотворной ему всё-таки не хватает, тут и Литинститут не спас и не спасает. Некоторые его стихи невольные вопросы вызывают, а некоторые - много вопросов. Я даже не про чистой воды агитпроповские шедевры вроде стихотворения для красного уголка "Гвардейское знамя" и поэмы "Светлана" (чтоб вы поняли, это не про девушку, это название колхоза, очень неуклюжее производственное произведение, такие тогда были в моде, и не только в литературе, Ефремов во МХАТе и тот "Сталеваров" ставил). С этими-то всё понятно. Я про его "выступления" - в колхозном клубе и солдатском, их, собственно, можно и к теме поэта и поэзии отнести, условно это так.

Очень странные стихи, доложу я вам. То, что они, по сути, скучные репортажи в стихах для замшелой районки, - это полбеды, случается и у больших поэтов такое, кто этим в ту пору не грешил (вьетнамские творения Симонова, к примеру, почитайте). Печаль не в этом. Иные такие произведения мастерски сделаны и по-своему хороши, им даже обязательный в таких случаях момент сделанности, ощущение ремесла без божества, без вдохновенья не мешает. А тут, на мой взгляд, автора подводит он сам - то, каким он предстает в названных текстах. Последнее, про солдатский клуб, ни много ни мало "Экзамен" называется. Подробно цитировать не буду, но вот вам концовка, ее, мне кажется, достаточно, чтоб всё понять:

Зал откашлялся, смолкнул, замер...

Понял я: лишь спустя семь лет,

Вот сейчас я держу экзамен -

Стихотворец я или нет.

Литературовед и критик Иван Панкеев в книге об Орлове довольно затейливо все это дело расшифровывает, по его мнению поэт "сдает двойной экзамен: перед погибшими друзьями ("Что ж, послушаем и проверим - Стихотворец ты или нет") и перед юными солдатами ("Что ж, послушаем и проверим - Ты на деле танкист или нет")". Ну какой на самом деле экзамен? Что Орлову про себя доказывать - и в первом случае, а особенно во втором? Своими экзамены он сдал задолго до подобных выступлений. Публика, какой бы просвященной ни была, ее реакция, в принципе, не может всерьез влиять на самооценку поэта, быть значимым, весомым для него критерием. Искусственность особенно очевидна во втором случае. Ну какой экзамен, когда у человека все на лице написано, как сам он написал: "Вот человек - он искалечен, В рубцах лицо". И что же, если "сдал", "экзаменаторы" подойдут и по плечу похлопают одобрительно: "Молодец, зачет!" - так, что ли?

Сейчас такие вещи нелепо выглядят рядом с другими стихами Сергея Орлова - особенно фронтовыми, абсолютно искреннми, живые. Здесь же, если не фальшь, то искусственность очевидна, бьет в лицо.

Конечно, война, война... Она с людьми этого поколения и после победы была повсюду - всю жизнь.

Даниил Гранин вспоминает случай, когда в Варне в большем походе писательском вокруг Европы в 1961-м Сергей Орлов встретился соднокашниками по Литинституту. Сидели в парке, "ходили по рукам бутылки "Плиски", ракии", долго разговаривали, читали стихи. В общем засиделись... А дальше было так:

"Мы бежали в порт, как, наверное, уже никогда после не бегали, за нами неслись болгары с бутылками. Белоснежная громада теплохода еще стояла на месте. Но трап был уже поднят. Туристы толпились на всех палубах и, когда мы показались, закричали: „Вот они!“
Запыхавшись, мы остановились перед уходящей ввысь стеной борта, крохотные, приниженные. Стальная, холодная, она неприступно нависла над нами. Некоторое время нас выдерживали, как бы не замечая, потом спустили веревочную лестницу. Болгары, видно, не очень-то понимали, что нас ждет, они считали, что все обошлось, теплоход не ушел, это главное, и совали нам в карманы бутылки. Лестница раскачивалась. Я плохо переношу высоту, а у Сереги рука с войны была изувечена, да и сноровки у нас не было. Мы взбирались с трудом. Как я теперь понимаю, мы вполне могли гробануться. В трезвом виде мы наверняка не осилили бы этой цирковой лестницы. Это было свинство, мы лезли и матерились, только злость помогла нам. Когда перевалились на борт, мы уже не чувствовали себя виноватыми. Шли сквозь строй, на нас смотрели с осуждением, были и со злорадством — сейчас вам, голубчики, выдадут! — и с возмущением — что позволяют себе! У нас отобрали паспорта, велели привести себя в порядок и ждать вызова в такую-то каюту. Мы отправились в бар.
Теплоход стоял еще около часа. Нас хотели списать на берег. Паустовского вызвали к начальству и попросили, как старейшего, подписать от имени писателей просьбу отправить нас назад поездом за нарушение дисциплины. Паустовский благодушно развел руками: «Что случилось? Ничего не случилось. Подумаешь, делов, — сказал он. — Разве у нас воинская часть? У нас, по-моему, туристская поездка. Мы едем смотреть. Мальчики засмотрелись».
Неизвестно, что он там еще говорил, но теплоход отчалил. После ужина нас позвали в такую-то каюту, там сидели начальники, в центре плечистый атлет, расчесанный на пробор. Он коротко допросил нас: с кем мы выпивали, где, — затем постучал пальцем по столу, как бы давая сигнал, и нас стали воспитывать. Никто не позволит строить тут из себя богему. Нам доверили, нас выделили, и в первом же порту мы подвели всех, это не просто нарушение, такие, как мы, способны… Ну ничего, даром нам не пройдет. Чем они только нам не грозили и здесь, и по приезде домой. Больше мы не сойдем, ни в одном порту нас не выпустят. Заграницы нам не видать. Будем куковать на теплоходе.
— Послушай, — сказал Серега тому атлету. — Ты где был на войне?
Был он, оказывается, в Москве, а потом в Куйбышеве.
— А мы на фронте были. Танкистами были, — пояснил Серега. — Чего ж ты нас пугаешь, дяденька?

... Мы отправились на палубу и пели под руководством Сергея Орлова: "Всю Европу за три перекура..."

Шикарная какая история. Ох, сдается мне, крутой был мужик Сергей Сергеевич. Кстати, нашел я текст этой самой песни, что пели фронтовики, тогда еще молодые:

Всю Европу с Волги и до Рура

прошагали за три перекура.

Шагом, шагом, шагом, братцы, шагом

по долинам, рощам и оврагам.

Океан нам тоже не препона,

потому что с Волги мы и с Дона.

Шагом, шагом, шагом, братцы, шагом

по долинам, рощам и оврагам.

Шагом, шагом, полные отваги,

мы дойдем до города Чикаги.

Океан нам вовсе не фигура —

всю Европу за три перекура!

Автор, разумеется, неизвестен, но ощущение, что это - умелая стилизация. Ни рифм плохих, ни сбоев рифма - мастер работал! А столь вольное обращение с названием американского города это ощущение только усиливает. Задумаешься, а не сам ли Сергей Орлов это написал?


Дыхание фронта, конечно, очень ощутимо в ранних стихах Орлова, собственно, они большей частью и написаны непосредственно на передовой, в танке или рядом с ним, на привале (в огне или рядом с ним! "У огня своя архитектура" - это правда, это, если вспомнить другого поэта, "кто не пробовал, тот не поймет"). Но и позже ощутимо, едва ли не всю жизнь.

И не только в стихах-ретроспекциях, о том, как это было. Конечно, и такое, и такие есть, их немало ("Старый снимок", "Мой лейтенант" и многие еще, где нескончаемой чередой где-то "в дальнем далеке - идут-идут полки"), но частенько иначе - другое и другие. В сущности, фронт, война для тех, кто там был, - своего рода мерило, лакмусовая бумажка, проверка всего, что с ними произошло в последующей жизни. Проверка на подлинность, проверка на подвиг. Жестокая проверка.

Так что, когда он в одном из последних своих стихотворений, известных, - "Вот и век кончается двадцатый", часто публикуемых, кстати, антологическом, сравнивает молодых современников, у которых "электрогитары у бедра на ремнях, как будто автоматы", что "бьют в упор крест-накрест, перекатом", это дорогого стоит. Концовка там потрясающая, почти библейская, с соответствующей лексикой и пограничным запредельным (между жизнью и смертью!) напряжением:

Волосы на небеса раскинув,

Гнутся, словно складень перочинный...

Не пригнешься - голову снесет

Век двадцатый. Нет, не без причины

Песня криком разрывает рот...